- Михаил Михайлович, когда вы перечитываете свои старые произведения, часто находите в них то, чего раньше не замечали?

- Всегда. Недавно ехали поездом с Ромой Карцевым, и я попросил его напомнить мне миниатюру, которую они когда-то играли с Витей Ильченко. Знаете, я хохотал, как ненормальный. Ничего из нее не помнил и думал: как хорошо написано! Надо забыть произведение, чтоб оно снова стало для тебя как новое. Думаю, когда люди отвыкнут от моего голоса, то будут читать меня с большим интересом, чем сейчас. Им нужно, чтобы мой голос не слышался в этих произведениях.

- Вас окрестили пышными титулами «короля юмора» и «живого бога смеха», вот и расскажите о своем «королевстве».

- Что такое юмор? Это спасение. А что такое слезы? Это жизнь. Поэтому смех сквозь слезы - наше самое главное достижение за все годы существования. Фрейд пишет, что юмор дает чувство превосходства. Может и так. Но знаете, я сейчас в принципе... не смеюсь. Оно просто так получается. Я совсем не смеюсь, я страдаю. Всегда почему-то вызывают смех именно мои страдания. Для других они получаются такие смешные. И тогда, и сейчас. Юмор рождается в одиночестве, но живет только на людях.

- Пора вашего первого признания пришлась на не самое легкое время. Но все равно это ваши лучшие годы. Вы чувство ностальгии по ним испытываете?

- Ностальгия бывает только по родине, если правильно говорить на русском языке. Но, конечно, время тоталитаризма и советской власти отличалось еще и тем, что «жюри», которое отбирало произведения, было самым высококвалифицированным в мире. Физики, химики, «почтовые ящики» - именно они давали человеку популярность. Они создали популярность Высоцкому, Окуджаве, Галичу, они создали ее и мне. Вот когда ты выходил на сцену в институте или «почтовом ящике», то в зале сидели блестящие молодые люди, лучшие, те, которые потом разъехались в Америку, в Израиль, Германию и там тоже заняли прекрасные места. Книг моих тогда не издавали, концертов по телевизору не передавали, были только аплодисменты этих ребят. И вот они тоже были теми, кто создавал искусство. Поэтому у меня ностальгия по людям. Была такая публика, которая всегда звонила и говорила: «Ты читал в «Иностранной литературе» Курта Воннегута? Ты читал Сэлинджера? Прочти обязательно». Вот эти слова «прочти обязательно», «сходи обязательно», «посмотри обязательно» - то, что сейчас исчезло. Никто не говорит «сходи и посмотри», а это самое главное. Поэтому искусство сейчас существует, но оно какое-то безумное, в одиночку, у него нет советчиков. А ведь литература остро нуждается в советчиках. Мы будем считать литературой и песни тоже, потому что все ради слов. Тогда ради музыки мало что делалось. Музыка существовала сама по себе, но всех бардов любили за слова, за смысл. Сейчас народ остался, население осталось, а публика исчезла, появились просто новые зрители. Я думаю, что все еще вернется, снова появятся публика и жажда к слову, просто мы должны пройти этот период.

Аплодисменты настигают Жванецкого не только во время концертов. А и в «неустановленных местах», как это случилось в Киеве. Увидев сквозь стеклянную стену ресторана сидящего за столиком писателя, проходящие по улице люди останавливались напротив него и всячески выражали свои благодарные чувства - хлопали, посылали воздушные поцелуи, кланялись. В общем, обедал Михаил Михайлович в обстановке полного одобрения.

- Судя по всему, вы вряд ли теперь можете спокойно посидеть в публичном месте...

- Да, я уже не могу выйти на улицу, как раньше, не могу вертеться в толпе и впитывать. Я сейчас должен все изобретать, как велосипед, и на это уходят все силы. А раньше только собирал. Так легко было ходить и пастись на лугу, где всходило все. Теперь, где б я ни появился, закрываются рты: все хотят слушать меня, а я хочу слушать всех, и это дикое противоречие. Не думаю, что можно родить какие-то принципиально другие мысли, ведь это самое древнее, что есть в творчестве. И уже столько умнейших и талантливых людей жило до тебя! Но дать какой-то оттенок, поворот - это надо изобрести. А раньше я открывал окно или садился в трамвай и слушал. Сейчас, куда ни войдешь, начинается столпотворение, к тебе пристают: скажите, скажите... А я уже все сказал! Теперь в Одессе при мне даже стесняются ругаться, сразу начинается шепот: «Миша здесь, веди себя тише». То есть последние полтора десятилетия я живу под контролем окружающих, самых доброжелательных людей. Они начинают меня стесняться и перестают разговаривать. А я ж хочу поговорить! От людей можно услышать историю, которая тебе может пригодиться. Она тебе нужна, это незаменимая биография.

- Наверное, приобретать, как и терять, - это особое умение, даже своего рода философия. Она изначально присутствует или с опытом приходит?

- Сейчас я уверен, что известный человек может остаться совершенно без денег, но не пропадет, потому что те, кто его любит и знает, помогут со всех сторон. А накапливать надо память о себе, беречь имя, потому что эта любовь и есть твой капитал. Умножать и хранить по-настоящему можно и нужно только духовные ценности, которые у тебя ни вор не украдет, ни инфляция не съест. О деньгах я совсем не беспокоюсь, но страшно переживаю, когда не пишется, когда нет юмора. Сейчас другие люди и другое представление о юморе. Вообще мне кажется, что лишь смешить - это уже пошловато. Вообще братья-юмористы - настолько серьезные люди, что они хоть и именуются юмористами, но заняты совсем другим. Ведь самое страшное - это то, что человек, который говорит как бы от себя, выйдя на сцену, перевоплощается, становится другим. Но Окуджава, например, не становился другим. И Высоцкий не становился другим. Извините, я тоже не становлюсь другим, я такой, какой есть в жизни, просто я могу шутить на сцене, оставаясь самим собой. А тот, кто перевоплощается... Вот там происходят катастрофические случаи.

В свой нынешний приезд Михаил Михайлович поделился с нами хорошей новостью. Сейчас он заканчивает работу над книгой, которую можно назвать сверхредкой по замыслу и жанру, поскольку это книга афоризмов. Писателей и философов, чье творческое наследие включает целый том отточенных мыслей и наблюдений, краткость которых лишь подчеркивает их бездонность, можно сосчитать по пальцам. Даже по нескольким примерам из будущей книги ясно, что Жванецкий в этом ряду, вероятно, займет место «большого пальца»:
«В жизни можно делать всё. Ибо за всё придется расплачиваться».
«Закон нашей жизни: не привыкнешь - подохнешь! Не подохнешь - привыкнешь!»
«Обходи трамвай спереди, а руководство - сзади».
«Искусство требует жертв и собирает с них деньги».
«То, что имеет счастливый человек, им не отнято, а отдано».
«Как сделать, чтобы все тосты хотя бы на 20% сбывались?» - «Не пить, дорогой!»

- А что вы поняли об «отношениях» с деньгами, о законах, согласно которым они появляются и исчезают?

- Я зарабатываю деньги чисто физическим трудом, и вы знаете это, как никто. Все равно что пошел кому-то дрова рубить. Правда, за рубку дров дают меньше. Написал, поехал куда-то, не спал, выступил, получил деньги. Не жалуюсь совершенно, мне такая жизнь нравится. Для меня важно только - поняли меня или не поняли. Если не понимают, ты мучаешься и надрываешься так, будто углем подвал забиваешь. Когда тебе в ответ тупое недоумение - настроение портится до точки. Ты совершенно бессилен, морально в слезах, убит и уже ничего не хочешь. Приходишь в себя после такого выступления неделю. Вот такая физическая работа.

- То, что вы родились в канун женского дня, как-то помогло понять прекрасную половину человечества?

- Сейчас я думаю, что женщины гораздо умней, во-первых - чем мне казалось раньше, а во-вторых - чем мужчины. Вот это ощущение, что якобы мы выбираем - глупое и обманчивое, нам только разрешают пробегать мимо, это сто процентов. А близость к 8 марта так сказалась на мне, что я стал понимать и чувствовать женщин изнутри. И хорошего происходило много. Но, к сожалению, рукописи, деньги и девушки не возвращаются.