Советский ренессанс 1960-х, как и любой ренессанс, выплеснул на поверхность избыточное количество талантов. Поэты брали на абордаж стадионы, шершавый эзопов язык дирижировал пространством и временем. Властителями дум становились очень рано. Вознесенский назвал Высоцкого "златоустым блатарем", тогда как Высоцкий шел на обгон, оставляя позади забронзовевших шестидесятников.

Он во всем был отчаянным гонщиком.

Пили все, но смертельно — только он один. Знамениты были многие, но через край — только он. И жены у тех небожителей были — красавицы, спортсменки, комсомолки. Но такая — только у него. Сначала не хотели верить в невозможное, не воспринимали его всерьез, потом — смирились. Но осадок остался...

Этого златоустого блатаря цитировала без всякой снисходительности Анна Андреевна Ахматова. Высоцкий даже был у нее в гостях один раз и получил в подарок ахматовскую книгу — из Серебряного века. Только особенно не распространялся об этом визите. Да и будущий нобелевский лауреат Иосиф Бродский, нашептавший Ахматовой пару строк Высоцкого, всерьез воспринимал восхождение ни в чем не схожего с ним поэта.

В одном из первых фильмов, посвященных памяти Высоцкого, Бродский сказал: "Принято относиться к поэтам-песенникам с некоторым предубеждением. И до Высоцкого отношение ко всем бардам у меня было именно таким. Но, начав слушать Высоцкого, — более или менее внимательно, — я понял, что мы имеем дело именно с поэтом. Более того, я должен сказать, что меня даже не устраивало, что это сопровождается гитарой, потому что само по себе как текст это было совершенно замечательно. Я говорю именно о том, что он делал с языком, о его рифмах... Это гораздо лучше, чем Кирсанов или Маяковский, — я уже не говорю о таких людях вроде Евтушенко и Вознесенского. Дело в том, что он пользовался совершенно феноменальными составными рифмами, а гитара помогала ему скрадывать тот невероятный труд, который он затрачивал именно на лингвистическую сторону своих песен. В принципе, они поражают людей не столько благодаря содержанию и музыке, а благодаря бессознательному усвоению этой языковой фактуры. И в этом смысле потеря Высоцкого — потеря для русского языка совершенно невосполнимая".

Чем больше проходит времени после ухода Высоцкого, тем чаще его называют, без всяких оговорок, поэтом. А ему так не хватало этого очевидного признания при жизни! Таганка, собравшая целое созвездие пишущих и поющих актеров, была, к сожалению, весьма типичным террариумом единомышленников. К концу жизни у Высоцкого благожелателей в театре почти не осталось. Актерская братия — сукины дети! — становилась для него все более чужеродной в последние годы жизни. Высоцкий писал тогда уже совсем другие песни и играл совсем другие роли. На Таганке ему оставался интересен только Гамлет, его Гамлет. И того у него хотели отобрать. Но, слава Богу, не успели…

На смену короткому ренессансу на Союз нерушимый опустилось в 1970-е серое покрывало маразмирующей эпохи. "Спасите наши души!" — хрипел Высоцкий. Ему не хватало воздуха, несмотря на то, что благодаря жене Марине Влади перед ним распахнул двери весь мир. Но мир тоже оказался тесным. Как пел он сам: "Я при жизни был рослым и стройным…, и в обычные рамки не лез".

Дома его окружают зависть и злоба коллег да жлобство и тупость властей, держащих наготове кляп, кнут и обглоданный пряник. На Западе — не менее угнетающая тупость сытого сонного обывателя. Высоцкий мечется здесь и тоскует там, пьет горькую, рвется к гибели и хочет жить. А жить — это значит для него — писать стихи и прозу, играть в театре и кино, подниматься на все более и более высокий уровень творчества. При такой сумасшедшей интенсивности стремлений и такой безумной гонке он, хочется думать, успел все-таки осуществить самое главное. Он успел не только с исключительной полнотой выразить свое время, но и оставить задел на будущее. То, что не было услышано при жизни Высоцкого, обретает новое звучание через четверть века после его смерти.

"Поэты ходят пятками по лезвию ножа — и режут в кровь свои босые души!". Владимир Семенович, рычите со своих аудиозаписей, спасайте наши души как можно дольше! Вы не успели доиграть своего Гамлета, но успели сказать то, до чего исторический датский принц вряд ли бы додумался, вернее, дочувствовался.

Я видел — наши игры с каждым днем
Все больше походили на бесчинства, —
В проточных водах по ночам, тайком
Я отмывался от дневного свинства.

Я прозревал, глупея с каждым днем,
Я прозевал домашние интриги.
Не нравился мне век, и люди в нем
Не нравились, — и я зарылся в книги.

Но гениальный всплеск похож на бред,
В рожденье смерть проглядывает косо.
А мы все ставим каверзный ответ
И не находим нужного вопроса.