Семен Глузман

Уральская зона встретила меня жесткими попытками вербовки со стороны капитана госбезопасности литовца Карпявичуса. Десять дней в карантинной камере я притворялся идиотом, боясь ответить наглому капитану прямым «нет». В конце концов пришлось сказать прямо. В ответ услышал не менее прямое: «Что ж, Ваше дело. Но учтите: как постелите, так и поспите...» Карпявичус был первым литовцем в моей жизни. Толстый, маленький, неопрятный, он напоминал мне удава, говорил тихо, не кричал в лицо, но обхватывал плотными кольцами страха и неотвратимости. Я выдержал.

В жилой зоне обо мне уже знали. Первое впечатление - роскошь живых человеческих лиц, горячий чай, конфеты «подушечки». Меня встретили евреи-самолетчики, о чем-то расспрашивали, мягко поясняли особенности лагерного быта. Рядом, в том же бараке, были другие, их было много, иногда я ловил на себе их заинтересованные взгляды, звучала густо украинская речь... но никто не подходил, не знакомился. День, другой, третий... Что-то начинало беспокоить меня. Потом понял, вспомнил Солженицына: зона жила национальными «семьями». Но это было давно, при Сталине, а я - в 1973 году! Странно, о таком не читал ни в «Хрониках текущих событий», ни в других текстах самиздата.

Я никак не удерживался в «семейных» рамках. Мир зоны, внешне серый, однообразный, притягивал меня удивительными открытиями. Когда мои новые товарищи учили иврит, я общался с бойцами УПА, «лесными братьями» из Литвы... Зона становилась моим домом.

Иван Алексеевич Свитлычный, Валера Марченко и Игорь Калынець как-то незаметно для меня самого стали моей «референтной группой», ежедневное общение наше компенсировало потерю большого мира, наши дискуссии, как ни странно, больше касались литературы и истории, нежели политики (с этим у нас все было ясно и в полном согласии).

КГБ, прямо осуществлявший оперативную разработку зоны, формально относившейся к системе МВД, был явно недоволен таким нашим теплым общением. Тем более что все очевидней становилась роль нашей «четверки» в инициировании лагерного сопротивления. Однажды нам сообщили о делении жилого барака на четыре отдельные секции и запрете без разрешения лагадминистрации посещать чужие секции. Подтянули эту новацию под термин «общежитие», действительно содержавшийся в «Правилах внутреннего распорядка в местах лишения свободы». Мы - сопротивлялись. Продолжали ходить друг к другу «в гости», общаться в «неположенных местах». Посыпались наказания. Поскольку наша акция сопротивления носила характер «массовой», нам решили ответить столь же внушительно: за получением наказания вызывали в кабинет начальника зоны, где сидели вокруг большого стола практически все представители лагерной власти. Вызвали и меня. Зачитали рапорт, жестко потребовали строго выполнять требования «Правил внутреннего распорядка»... Помню, я очень волновался. Понимал: это только начало, впереди - дальнейший «зажим гаек». Пытался вежливо спорить, сослался на соответствующие разъяснения в словаре Даля, где понятие «общежитие» совсем иное... Лица мужчин и женщин в погонах ничего не выражали, начальник зоны попросту проигнорировал мои аргументы. И я сказал, безумно волнуясь и ужасаясь собственной дерзости, следующее: «Понимаю, вам неприятно слушать такое. Вам, русским, неприятно, что жидовская морда учит вас правильному употреблению русского языка...» На секунды повисла гнетущая тишина, капитан Пименов ровным голосом зачитал документ о моем наказании, я вышел. У входа в административное здание встречали друзья, я рассказал и о своей реплике. Помню реакцию Свитлычного, его долгий взгляд, теплую руку на плече и слова: «Ну Вы даете, Глузя...» Так я попрощался с комплексами советского еврея, с того тусклого дня все антисемиты перестали быть для меня угрозой, превратились в объект какой-то научной любознательности, как ящерица, паук, улитка...

Нас развели по отдельным секциям. Меня отделили от друзей. Но тут же, в тот же день, меня приняли в «семью» Евген Пришляк и Васыль Пидгородецкий. Первый до ареста был руководителем службы безопасности УПА по Львовскому округу, второй - простым бойцом УПА. Милые, теплые мои друзья, мир праху вашему... С точки зрения советской идеологии это было недопустимо! Молодой еврей и старые националисты-бандеровцы не могут, не должны быть вместе! Однажды Васыль Пидгородецкий во время совместного завтрака у тумбочки сказал: «Славко, вчера ко мне подходил К., ну, знаешь, он был немецким полицаем; он пытался меня уговаривать, даже пытался стыдить. Видимо, не нравится им наша дружба. Вряд ли он говорил со мною без приказа кума... Так и говорил: что же это ты, Васыль, украинский патриот, с жидом кушаешь. Ну, я его послал...»

Я тогда очень обижался на КГБ. Каждый год в зону приезжали представители украинской общественности (больше - преподаватели марксистско-ленинской философии в сопровождении киевских чекистов). Ежегодно нас визитировали и одни, без «общественности», офицеры украинского КГБ. Вызывали своих подопечных - «украинских националистов». И никогда не приглашали на беседы меня! Разумеется, я догадывался о причине сугубо бюрократического свойства, но вслух всегда выражал обиду. Мы с Иваном Алексеевичем часто шутили на эту тему: дескать, и здесь наши славные органы проявляют свой оголтелый антисемитизм.

Однажды стояли мы небольшой группой у крыльца барака. О чем-то говорили, чему-то смеялись. Настроение у всех было отменное, за несколько дней до этого удалось передать на волю большой объем информации из зоны. Рядом прошел лагерный кагебист, молодой парень, над которым Сергей Адамович Ковалев очень любил подтрунивать: «Ну, гражданин начальник, расскажите мне, чему еще Вас научили в вашем свердловском юридическом институте...» Прошел мимо, через несколько минут вернулся. Неожиданно остановился рядом с нами и зло, отрывисто сказал, обращаясь только ко мне: «Глузман, я вижу, что вы общаетесь не только со своими. Вы и с бандеровцами, и с армянами-националистами, и с литовцами...» Я ответил немедленно, под довольный смех стоящих рядом друзей: «Ну конечно же, гражданин начальник, Вы правы. Я ведь антисоветчик широкого профиля!»

...Прошло тридцать лет. С точки зрения ревнителей этнической чистоты, я - чужой. Их «голос крови», зачастую заменяющий в мыслительных операциях головной мозг, позволяет им видеть окружающее серым и прямоугольным. По их логике им видятся «своими» серийный убийца Оноприенко и гранд-вор Лазаренко... Что ж, на то есть демократия, чтобы говорить вслух всякие сокровенные глупости. Дабы дурь каждого видна была.

Но у меня другой страны нет. Здесь мои мертвые. И здесь мои живые. Я - украинец.